На следующий день - он даже вспомнил, что это было воскресенье, - Элла позвонила ему по телефону, а он не захотел подойти.

Это воспоминание ужалило, как змея. Не подошел. Струсил? Или просто не знал, что ей сказать?

Гордеев и сейчас не мог понять, почему тогда так поступил? Зачем поцеловал? И почему на следующий день ему ни в какую не хотелось говорить с ней? А в понедельник в школе он старательно избегал встречи с ней, опускал глаза и делал вид, будто не замечает ее. И тем не менее ощущал ее меняющиеся по отношению к нему эмоции - недоумение, раздражение, разочарование, равнодушие...

Он смотрел на Эллу и думал: а что бы изменилось в жизни, если бы в тот день он поговорил с ней?

А если - все? Все бы изменилось? И даже Витька сейчас был бы жив?..

Элла обернулась. Кивнула:

- А, это ты!

Гордеев стал рядом и посмотрел в окно. За окном унылый пейзаж: старые, размокшие и почерневшие от дождей фанерные щиты наглядной агитации вдоль аллеи чахлого сквера; напротив - забор военной части, затянутый колючей проволокой.

- У меня Витин ребенок, - каким-то монотонным голосом произнесла Элла.

Гордеев не понял, что она имеет в виду.

- Почему? - переспросил он, думая, что в связи с этими траурными событиями вдова Виктора отправила своего ребенка к Элле.

- У меня ребенок от Вити, - повторила Элла, глядя в одну точку перед собой.

- Кто? - глупо поинтересовался Гордеев.

- Мальчик. Зовут Захар. Ему уже семь лет.

Они помолчали. Гордеев профессиональным инстинктом почувствовал, что сейчас следует задать какой-то наводящий вопрос... Ответ, еще не произнесенный, но готовый уже материализоваться, витал в воздухе.